Преподобный Никандр Псковский: отшельник болот

Преподобный Никандр Псковский в пустыне, на заднем плане монастырь

Есть святые, которых Церковь чтит в полном свете соборов, с заранее составленными службами и неколебимо установленным празднованием. И есть другие, чье почитание само прошло через своего рода пустыню: через молчание, через забвение, даже через время запрета, прежде чем утвердиться вновь и окрепнуть. Преподобный Никандр, псковский отшельник, принадлежит к числу последних. Земная жизнь его протекла почти целиком в совершенном уединении лесов и болот севера Руси; а история его почитания после смерти шла путем не менее трудным, и к ней стоит присмотреться внимательно, ибо она учит нас чему-то о том, как Церковь различает подлинную святость.

Северная пустыня как продолжение Египта

Для православного читателя слово «отшельник» тотчас вызывает образ первого Египта: Антоний Великий, Макарий, отцы Скита. Легко счесть тот подвиг связанным с определенной землей и определенным временем, недоступным для христиан позднейших эпох. Именно здесь и заключается значение северных отшельников Руси. В Псковском крае, в XV и XVI веках, анахоретский идеал был пережит заново, со всей его суровостью, в ином климате и под иным небом — не в раскаленном песке, а в холодном болоте, в густом лесу, в долгой зиме.

Первым из этих псковских отшельников был преподобный Евфросин, основатель Елеазаровского монастыря, за которым последовал его ученик, преподобный Савва Крыпецкий. В эту линию встает и Никандр, как их духовный сын через многие годы: с детства он стремился подражать их подвигу и поклониться их мощам. Историк Николай Серебрянский, самый значительный исследователь его жизни, назвал его «дивным подвижником, необычным не только в истории псковского монашества, но и всего русского монашества», указав, что он «вновь напомнил о заветах основателей пустынножительства и своей жизнью доказал, что даже самое высокое их требование — пустынное безмолвие в уединении — нельзя считать подвигом, превышающим силы истинного инока».

Это первый урок его жизни: пустыня не закрылась вместе с Египтом. Там, где есть душа, которая ищет ее по-настоящему, она открывается вновь.

Путь к уединению

Преподобный Никандр — в крещении Никон — родился 24 июля 1507 года в селе Видолебо на Псковской земле, примерно в тридцати пяти верстах от города, в семье крестьян, Филиппа и Анастасии. Отец его умер рано, и младенец остался на попечении матери. Старший брат его, Арсений, уже вступил в монастырь; а мать, оставшись вдовой, позднее приняла монашество с именем Наталия.

С детства Никон ходил в каменную церковь своего села, посвященную святителю Николаю, и — как говорит Житие — «дивился церковному пению и чтению». Желание самому читать слово Божие подвигло его на решение, необычное для крестьянского ребенка: он ушел во Псков и поступил в услужение к купцу по имени Филипп, который отдал его учиться грамоте к одному диакону. Научившись читать, юноша обошел многие монастыри, ища пустынное место, где мог бы провести свою жизнь.

Место он нашел вместе со спутником, Феодором, на небольшом острове «в лесу и во мхах, между Псковской и Порховской дорогами», в пятнадцати верстах от города Порхова. Там он жил долгие годы, питаясь — по волнующему свидетельству Жития — болотной травой, росшей вокруг его кельи.

Но путь его как отшельника не был одной непрерывной чертой. После первого долгого пребывания в пустыне, отправившись однажды во Псков, Никон пришел в монастырь преподобного Саввы Крыпецкого. Игумен, увидев его изнуренное тело, поначалу побоялся принять его, полагая, что суровость общежительной жизни окажется ему не по силам. Тогда — рассказывает Житие — Никон припал к раке преподобного Саввы и стал молить его, как живого, принять его в свою обитель. Игумен смягчился и постриг его в монашество, дав ему имя Никандр.

Он недолго пробыл в Крыпецком. Он вновь ощутил зов пустыни и вернулся в свое уединение. Последовал второй период отшельничества, тоже около пятнадцати лет, полный тяжких испытаний. Затем, после нового возвращения в монастырь — где он служил пономарем, а потом келарем, — он снова ушел и жил некоторое время в трех верстах от обители. Наконец он вернулся окончательно в свою пустыню, где должен был провести самую долгую часть своей жизни.

Это чередование — пустыня, обитель, пустыня — не следует читать как непостоянство. Напротив, оно показывает борьбу души, которая знает свое призвание к совершенному безмолвию, но подчиняется и послушанию, и каждый раз возвращается на место, определенное ей Богом. Ибо когда однажды Никон находился во Пскове, на божественной Литургии, он услышал — говорит Житие — голос, посылавший его обратно в пустыню, указанную ему прежде, и обещавший, что там он найдет покой и что после него это место расширится и многие спасутся на нем.

Трезвение, плач и делание

Здесь сердце его жизни и средоточие всего, чему мы можем у него научиться. Ибо Никандр не оставил после себя обширных сочинений, а лишь несколько слов и пример жизни. И из этой малости сияет чистое исихастское учение.

Слово, которое сохранилось от него и которое вошло в самую его иконографию, — это уподобление монашеской жизни пшеничному полю. Монашеская жизнь, говорил он, подобна пшеничной ниве: ей нужен частый дождь слез и много труда. Если хочешь принести обильный плод, а не терние, будь трезвен умом и трудись. Постарайся быть доброй землей, а не каменистым местом, чтобы могло принести плод то, что посеяно свыше в твоем сердце, и чтобы оно не засохло от зноя лености и нерадения.

Это несколько слов, но в них заключен весь внутренний чин подвига: трезвение ума (бодрствование над помыслами, чтобы земля была возделана), плач (дождь слез, без которого семя не прорастет) и постоянный труд (делание, не знающее лени). Это точный образ делания, которое святые отцы называют трезвением и хранением сердца, — знак того, что Никандр, хотя и был неграмотным крестьянином, едва научившимся читать, самой своей жизнью припал к истинному источнику Добротолюбия.

И он жил тем, что говорил. Самое поразительное свидетельство Жития в том, что в последний и самый долгий период его отшельничества в течение пятнадцати лет «ни один человек не видел его лица». Столь совершенным было его сокрытие, что люди и не знали о нем. Подвиг его был обнаружен случайно: некий Петр Есюков, преследуя по лесу лося, подошедшего к его двору, углубился на десять верст в чащу и увидел во мху следы человеческих ног. Пойдя по ним, он дошел до маленькой хижины, окруженной плетнем. После того как он трижды произнес молитву, отшельник окликнул его по имени изнутри — ибо имел дар прозорливости.

На этом пути подвига Житие повествует о многих искушениях и наваждениях лукавого, которые Никандр победил силой молитвы. Дважды, как говорят, являлся ему в видении преподобный Александр Свирский, укрепляя его, после чего — говорит Житие — «был избавлен святой от всех козней врага». Житие сохранило и эпизод с разбойниками, которые ограбили его хижину и жестоко избили его; двое из них, заблудившись на обратном пути в лесу, вернулись и отдали ему отнятое, а остальные двое погибли, утонув в реке Демьянке.

Эти рассказы следует принимать такими, каковы они есть: как агиографическое предание, сохраненное в Житии святого, а не как исторически проверенные факты. Мы вскоре увидим, почему это различие в случае Никандра особенно важно. Но они остаются свидетельством того, как современники и ближайшие преемники понимали его подвиг: как действительную борьбу с силами тьмы, одержанную молитвой и благодатью.

А телесная суровость этого подвига была подлинной. За год до смерти его посетил Петр, диакон одного монастыря близ Порхова. В беседе с ним отшельник сказал, что три года у него болели ноги, «а теперь я нашел облегчение». Когда диакон посмотрел на его ноги, он увидел — говорит Житие, — что голени отпали, остались одни голые кости. Этот безмолвный, иссушающий подвиг, совершавшийся без свидетеля и без человеческого утешения, и есть мера того, чем был Никандр.

И все же — а это крайне важно для верного его понимания — его уединение никогда не было разрывом с Церковью. Как бы глубоко он ни скрывался в лесу, Никандр оставался связанным с таинственным источником жизни: в Великий пост он приходил из своей пустыни в Рождественский монастырь на Демьянке, чтобы исповедаться и причаститься, а за восемь лет до преставления принял там великую схиму. Его отшельничество не было духовным самоуправством и не было поиском самостоятельного переживания вне церковного порядка, но послушанием, доведенным до края мира. Это печать подлинного православного отшельничества и граница, отделяющая его от любой формы гордого уединения: настоящий анахорет бежит от мира, но не от Церкви; он отказывается от всего, но не от святых Таин.

Исполнившееся пророчество

Святой заранее знал свою кончину. Он предсказал, что умрет тогда, когда враги нападут на отечество, предвещая вместе с тем и скорое их поражение. Так и случилось. В 1581 году войско польского короля Стефана Батория вторглось на Псковскую землю, и город был осажден с августа 1581 года по февраль 1582 года. В это военное время Никандр скончался, один в своей хижине, согласно порядку всей своей жизни.

Тело его нашел крестьянин из Боровичей Иван Долгий, пришедший просить у него благословения; он нашел его лежащим на постели со скрещенными на груди руками. Жители Порхова, услышав о его преставлении, отправились на погребение, хотя вокруг Пскова и Порхова шли бои. Благополучно пройдя между отрядами Батория, они дошли до пустыни. Никандр был погребен в праздник Покрова Пресвятой Богородицы, возле его кельи, под дубом.

Святой перед смертью заповедал, чтобы место его подвига не оставляли, обещая свое покровительство тем, кто там поселится. Диакон Петр воздвиг над могилой церковь во имя Благовещения Пресвятой Богородицы. А в 1584 году на месте, освященном почти полувековой молитвой, был основан монастырь, получивший название Никандрова пустынь. Первым насельником и строителем ее был настоятель Исаия, о котором Житие говорит, что он был исцелен молитвами святого.

Почитание и его испытание

Здесь начинается менее известная — и более назидательная — часть истории. Ибо путь почитания Никандра не был гладким, и точное прослеживание его оберегает нас от слишком простого представления о том, как святой начинает прославляться в Церкви.

Почитание началось сразу после преставления, естественным образом, у могилы в пустыне. Первое чудо после смерти, рассказанное в Житии, касается самого настоятеля Исаии. В установленном порядке, при посредничестве новгородского митрополита Никона — будущего патриарха всея Руси, чтившего святого, — было совершено, по мнению историка Голубинского, местное прославление, когда-то между 1649 и 1652 годами. В 1652 году боярин Яков Муравьев, не имевший детей, по обету построил церковь во имя преподобного Никандра возле своего двора, и вскоре у него родился сын. В самом пустынном монастыре Никандр почитался как святой: у его раки совершались службы, возжигались лампады, писались иконы.

И все же, когда дело, казалось, шло к полному утверждению, наступил неожиданный запрет.

В 1687 году было произведено обретение мощей святого. 29 июня того года, по благословению патриарха Иоакима, комиссия в составе епископа Леонтия Тамбовского, архимандрита Евфимия из Хутына, игумена Германа и ключаря собора Святой Софии в Новгороде осмотрела мощи, омыла их и вновь с честью поместила в стене. Митрополит Корнилий отправил в Москву Житие и «вновь составленную службу» святого, «для истинного ведома и уверения».

То, что последовало на Московском соборе 7 октября 1687 года, составляет сердцевину всей истории. После того как иеромонах Карион Истомин прочитал Житие перед собором, патриарх Иоаким не утвердил почитание — а запретил его. Он велел отстранить вновь составленную службу на том основании, что ее составил монах Андроник без архиерейского благословения; запретил празднование святого; и распорядился, чтобы вместо него пелись панихиды — то есть службы поминовения усопших, а не почитания святого. В день его преставления надлежало праздновать Благовещение, со службой всем святым.

Этот факт столь значителен, что его стоит сказать прямо: на Соборе 1687 года преподобный Никандр был, по свидетельству соборной редакции Жития, фактически деканонизирован. Однако следует осторожно различать, что это значило и чего не значило. Это не было догматическим отрицанием его святости — Церковь не решала, что Никандр не свят, что и не было бы в ее власти, — но административным и богослужебным запретом официального празднования, по причинам, относящимся к благочинию: служба была составлена без архиерейского благословения, а местный культ еще не был полностью исследован и одобрен великой Церковью. Это был, иными словами, акт канонической осмотрительности, а не суд о достоинстве святого перед Богом. Историк Голубинский ошибочно счел, что патриарх тогда утвердил местное почитание; он основывался, по-видимому, на печатном издании Жития 1801–1805 годов, в котором первоначальный текст об осмотре мощей был существенно изменен, чтобы он выглядел как одобрение. Но древний источник говорит иное.

Как же тогда получилось, что сегодня преподобный Никандр вновь почитается? Ответ так же красноречив, как и сам запрет: повеление патриарха попросту не было приведено в исполнение. Вопреки официальному запрету, местное почитание не угасло, а естественным образом продолжалось в пределах монастыря, где Никандр поминался как преподобный и где продолжалась запись чудес. В 1697 году женщина, исцеленная молитвами святого, Анна Крекшина, принесла в монастырь покров и положила его на его раку. Подлинное почитание, рожденное духовным плодом святого, терпеливо дождалось часа, когда его имя будет ясно восстановлено в церковном порядке.

А восстановление в полном порядке Церкви совершилось не новым громким актом канонизации, а самым естественным для Православия путем: через внесение имени в Соборы святых. Его почитание было утверждено включением в Собор Новгородских святых — установленный около 1831 года и обновленный в 1981 году — и в Собор Псковских святых, учрежденный в 1987 году. Так, спустя более века после запрета 1687 года, Церковь ясно признала то, что никогда не переставало живо исповедоваться у могилы святого.

Рассуждение о благочестии: камень изголовья

История почитания Никандра содержит еще один эпизод, который стоит рассказать, ибо он касается иного рода рассуждения, нежели первое. Ибо одно дело — рассуждение о письменных источниках, и другое — рассуждение о формах благочестия, которые со временем рождаются вокруг святого. Не все, что вырастает из любви народа к святому, уже по одному факту древности или усердия бывает и здравым.

В Никандровой пустыни хранился камень, который, по преданию, считался изголовьем, на котором святой покоил голову во время сна. Со временем вокруг него сложился обычай: паломники носили его на плечах, обходя с ним монастырскую церковь, «во честь и хвалу преподобного Никандра». А в самой соборной редакции Жития рассказывается, как чудо, что человек, который насмехался над несшими камень, тотчас впал в расслабление и исцелился лишь после того, как настоятель совершил молебен с освящением воды на могиле святого.

В 1735 году архиепископ Феофан Прокопович, видя в этом обычае «лишь бессмысленное суеверие», отправил камень в Синод на рассмотрение. И 9 апреля 1736 года Синод постановил бросить камень в воды Невы. Это решение, как и решение 1687 года, не было исполнено — камень еще хранился в начале XX века в синодальном архиве, по свидетельству Серебрянского.

Этот эпизод ничуть не умаляет почитания святого. Напротив, он освещает ту самую тонкость, с которой Церковь различает между подлинным почитанием святого и обычаями, которые, прилепляясь к нему, могут соскользнуть в суеверие. Одно — святость Никандра, засвидетельствованная мощами и плодом; другое — камень, с которым обходят церковь. Первое остается; второе может нуждаться в очищении. Именно здесь видно, что православное рассуждение не есть вражда к благочестию, но забота о том, чтобы благочестие оставалось чистым, не смешанным с тем, что могло бы его затемнить.

Предостережение о передаче источников

Случай Никандра ставит перед нами и урок сдержанности в отношении источников, который серьезный православный читатель обязан принять. Житие святого сохранилось не в одной форме, а в шести различных редакциях, известных по четырнадцати рукописям: псковская (1580-е годы), монастырская (начало XVII века), новгородская, соборная, риторическая и печатная (конец XVIII века). Эти редакции — не простые списки, а последовательные переработки, которые добавляют, изменяют, а порой и исправляют текст.

Исследователь Серебрянский показал, что все данные Жития, кроме года преставления — 1581, носят признаки более поздней упорядоченности; даже подсчет лет жизни не совпадает от одной редакции к другой. Более того, духовная цензура конца XVIII века убрала из печатного издания эпизоды, которые «слишком мало походили на чудо», смягчила суровость некоторых рассказов и сгладила то, что могло показаться сомнительным. Так родилось и ошибочное представление о Соборе 1687 года — через изменение текста в печатном издании.

Это ничуть не умаляет святости Никандра. Напротив: оно учит нас, что подлинное основание почитания святого лежит не в гладкости дела и не в древности печатного листа, а в духовном плоде, проходящем сквозь века и который народ Божий чувствует и исповедует. Для ищущего истины наиболее достойный доверия источник — самый древний и ближайший к событиям, здесь — псковская и монастырская редакции, — а поздние переработки следует взвешивать с вниманием.

Заключение

Преподобный Никандр Псковский оставляет нам, таким образом, двойной урок. Первый — через его жизнь: что совершенная пустыня остается возможной и сегодня, где бы ни находилась душа, ищущая ее с трезвением, с плачем и с постоянным трудом; что неграмотный крестьянин, едва научившийся читать, может достичь высоких мер Добротолюбия самим деланием своего сердца; и что безмолвный подвиг, совершаемый без свидетеля и без утешения, имеет больше цены перед Богом, чем всякий видимый блеск.

А второй — через историю его почитания: что признание святого Церковью может само пройти через пустыню — через молчание, через запрет, даже через время деканонизации — без того, чтобы это затронуло святость. Ибо то, что воистину от Бога, не угасает по велению одного часа, но вновь восходит, как пшеница из доброй земли, о которой говорил сам отшельник, и приносит плод в свое время.

Память преподобного Никандра Псковского совершается 24 сентября / 7 октября (день преставления, по соответствию русского календаря), а обретение его мощей празднуется 29 июня. Он поминается также в Соборе Псковских святых и в Соборе Новгородских святых, в третье воскресенье по Пятидесятнице. По его святым молитвам, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас и спаси нас.

Преподобный Никандр Псковский: отшельник болот и испытание прославления