Что меняется в Преображении Господнем

Шестого августа Церковь празднует событие, совершившееся на горе Фавор, когда Господь, взяв с Собой Петра, Иакова и Иоанна, преобразился перед ними, и лицо Его просияло, как солнце, а одежды стали белыми, как свет. Евангелие ясно говорит, что увидели ученики. Но праздник ставит перед нами вопрос, касающийся каждого: что происходит со зрением человека, когда Бог открывается?

В тропаре праздника Церковь исповедует, что Господь показал ученикам Свою славу, якоже можаху — насколько они могли вместить. Последние слова показывают, что Господь открыл Свою славу не без меры, а сообразно тому, сколько трое могли вынести.

Откровение и зрение

Взошедший на гору был Тот же, Кто прежде сошел из Назарета и вскоре должен был сойти в Иерусалим. Тело, принятое от Девы, с самого часа зачатия было телом Бога Слова, потому что Он воспринял всю нашу природу, с душой и с телом, и соединил ее с Собой по ипостаси. Эта природа не смешалась с Божеством и не была им поглощена, но осталась целой, как купина горела в пламени и не сгорала. Поэтому слава, воссиявшая на Фаворе, была Его всегда и не была приложена к Нему тогда.

Но всю Свою земную жизнь Господь держал ее сокрытой. Он скрывал ее не по бессилию, а по снисхождению, чтобы к Нему могли приблизиться люди и чтобы Он мог ходить среди них, не попаляя их. На горе Он на мгновение приподнял этот покров. В этом — первое деяние праздника, совершенное Им в час, который Он Сам избрал: свет излился изнутри, пронизал тело и перешел даже на одежды, чтобы было видно, что он приходил на Него не откуда-то извне.

А второе деяние совершилось в учениках, и Он же его совершил. Их глаза были укреплены, чтобы вынести то, чего не может вынести природа, ослабленная грехом, и открыты, чтобы увидеть то, что было там всегда, но оставалось выше силы их зрения. Откровение и способность видеть были даны в один и тот же час, из одного и того же человеколюбия.

Должно удерживать обе стороны. Кто скажет, что открылись лишь глаза учеников, тот переносит свет внутрь человека и превращает его в чувство, а праздник становится душевным событием троих людей. Кто скажет, что лишь Господь явился, ничего не совершив в них, тот не сможет объяснить, почему их сначала повели на гору и почему их было трое. Слава открывается, а око приготовляется ее принять, и одно без другого недостаточно.

XIV век был вынужден выразить словом то, что подвижники знали из опыта. Когда свет Фавора стали считать знаком сотворенным, созданным и преходящим, предложенным взорам для того, чтобы дать представление о Боге, святитель Григорий Палама защитил свидетельство молившихся, а Константинопольские Соборы утвердили определение Церкви: этот свет нетварен, он — действие Божественной природы, а не тварь, приспособленная к нашему пониманию.

Это различие — не школьное, и касается оно не только занимающихся богословской наукой. Будь свет сотворенным, ученики увидели бы на Фаворе знак о Боге, и между ними и Богом по-прежнему стояло бы нечто созданное. Но поскольку свет несотворен, они увидели Самого Бога, действующего и отдающего Себя, в то время как по Своей сущности Он оставался неприступным. Здесь основание, на котором Церковь дерзает говорить, что человек может истинно приобщаться Богу, а не только размышлять о Нем.

Восхождение прежде созерцания

Евангелие не обходит молчанием подробность пути. Господь взял троих и возвел их на высокую гору особо. Он не явился им там, где они были, а прежде повел их вверх. Созерцание пришло после восхождения, а восхождение потребовало труда, молчания и отделения от дольнего.

Этот порядок сохраняется целиком. Очищение предшествует просвещению, и никто не оказывается наверху иначе, как поднимаясь. Желающему видеть предстоит сперва пройти путь, известный всему Преданию: хранение заповедей, отсекающее собственную волю; пост, подчиняющий тело; настойчивую молитву, собирающую рассеянный ум; плач о грехах, омывающий внутреннее око; послушание, сокрушающее самомнение. Без этого слово о нетварном свете остается вестью, услышанной издалека, да еще и опасной, потому что наполняет ум представлениями о видении, которого сердце еще не начало искать.

Но следует тут же сказать, что этот труд приготовляет, а не принуждает. Никто не восходит на гору, чтобы взять свет, потому что свет не берут. Ученики были приведены, а не пришли сами; так бывает и ныне с подвизающимися. Подвиг очищает око и делает его способным вынести откровение, но час откровения остается за Открывающимся, и потому те, кто воистину дошел до видения, никогда не считали его платой за свои труды.

Господь взял не всех двенадцать, а троих. И это произошло не из пристрастия, а тоже по мере, потому что видение дается по силе его вынести, и то, что для одного — свет, для другого, еще не приготовленного, было бы огнем поедающим. Слово же особо показывает, что видение требует отделения и что ум, увлекаемый мирским шумом, не может принять то, что даруется в тишине.

Кущи Петра

Петр заговорил первым, как нередко бывало. Он сказал, что хорошо нам здесь быть, и попросил устроить три кущи. А евангелист, который мог бы пройти мимо, добавляет слово, судящее весь порыв: он не знал, что говорил.

Просьба апостола кажется доброй, и именно поэтому на нее следует смотреть с вниманием. Он захотел остановить видение на месте, устроить ему приют, остаться в нем и больше не сходить вниз. Он принял дар за конец пути и попытался поместить его в собственном жилище. Здесь таится падение, которое многие принимают за преуспеяние: человек, вкусивший утешение, начинает искать его вместо Подавшего, делает из переживания свое достояние, поселяется в нем, как в куще, и оттуда с жалостью смотрит на оставшихся у подножия горы. То, что началось как дар, кончается мнением о себе.

Глас Отца прервал слово Петра и не ответил на его просьбу. Он засвидетельствовал о возлюбленном Сыне и повелел: Его слушайте. Ученики были обращены от света к Тому, от Кого исходил свет, и от видения — к послушанию. Здесь пробный камень всякого духовного переживания. Оно оценивается не по его яркости и не по радости, которую оставляет после себя, а по тому, кого человек слушает, когда переживание прошло, и сошел ли он с горы более покорным, чем взошел. Кто видел свет и остался непослушным, тот не видел того, что считает увиденным.

А ученики, услышав глас, пали на лица свои и сильно испугались. Первым признаком подлинного видения были не восторг, а страх и смирение и нужда в том, чтобы Его рука подняла их.

Свет, данный перед Крестом

Евангелисты, отсчитывающие дни, помещают Преображение сразу после часа, когда Господь впервые возвестил им, что Ему предстоит пострадать, быть убитым и в третий день воскреснуть. Этот порядок не случаен. Видение было дано им не как награда за совершенное, а как путевой запас для грядущего. Им вскоре предстояло увидеть Его преданным в руки людей и распятым, и это зрелище было куда тяжелее восхождения на гору. Слава была показана им заранее, чтобы, когда придет час тьмы, они не сочли Его побежденным человеком, а познали Того, Кто принимал страдание добровольно.

Они были на горе не одни. Рядом с Господом стояли Моисей и Илия и беседовали с Ним. Тот, Кто теперь открывался в славе, был Тем, Кто некогда говорил с Моисеем в горящей купине и на Синае и прошел мимо Илии в веянии тихого ветра. Искавшие Его в знамениях и в облаке стояли теперь перед Ним лицом к лицу, и этим было видно, что закон и пророки не отменяются, а все время свидетельствовали о Нем. Один пришел из умерших, другой был восхищен, не вкусив смерти, и оба стояли здесь, чтобы по самому их состоянию стало ясно: Тот, Кому предстояло быть убитым, есть Господь и живых, и мертвых.

А евангелист говорит и о том, о чем они беседовали: о Его исходе, который Ему надлежало совершить в Иерусалиме. В самый светлый час Своей земной жизни речь на горе шла о страдании. Ученики услышали свет и Крест, названные вместе, и нам не дозволено их разделять.

То, что праздник приходится на летние месяцы, за несколько недель до Воздвижения Креста Господня, сохраняет в календаре ту же связь. Церковь зовет нас на Фавор не для того, чтобы мы остались там, а чтобы потом мы могли стоять под Крестом. Кто отделяет свет от страдания, тот не понял ни света, ни страдания и делает из праздника утешение без последствий.

Потому они и сошли с горы. Все три Евангелия говорят об этом, и ни одно не считает сошествие потерей. Видение было дано для предстоящего пути, а путь вел вниз — к толпе, к немощам и к Иерусалиму.

Как мы предстоим празднику

Праздник приходится на пост Успения Богородицы, и на середине пути Церковь останавливает нас на Фаворе. Это расположение не случайно, и тот, кто постился внимательно, понимает его смысл из самого своего труда.

Успенский пост относится к строгим и приходится на самый разгар лета, когда тело требует большего, а дни тянутся тяжело. Именно посреди него Церковь открывает Господский праздник, разрешает рыбу, вино и елей и ставит перед нами свет горы. Это послабление — не остановка в пути, а предвкушение радости, ради которой совершается весь путь. Воздерживающийся, не зная зачем, скоро приходит либо к отчаянию, либо к самодовольству; а тот, кто хотя бы издали увидел сияние Фавора, знает, что подвиг требуется от него не сам по себе, а ради перемены, которую благодать совершает в человеке.

Отсюда видно и то, почему этот праздник предшествует празднику 15 августа. На горе ученики получили видение славы прежде часа Креста, чтобы, увидев Его распятым, не счесть Его побежденным человеком, а познать Того, Кто принимал страдание добровольно. А через Крест смерть перестала быть концом и стала переходом. Без этого света успение Матери Божией осталось бы разлукой, которую мы оплакиваем; в его свете Церковь празднует его как вхождение.

Итак, два праздника отвечают друг другу, и надлежит смотреть на них вместе. На Фаворе нам открывается слава Того, Кто от вечности Бог и стал ради нас человеком, и свет, воссиявший тогда сквозь тело, был Его всегда. В Успении мы взираем на Богородицу, которая носила во чреве Невместимого, повиновалась от часа Благовещения до самого Креста и в конце была принята в славу Сына Своего. Один и тот же свет является в обоих, но не одинаково: на горе мы узнаем, Чей он, а в Успении видим, что он совершает в творении, которое всецело отдало себя Богу.

Отсюда и утешение пути. Свет, воссиявший на Фаворе, не остался там, наверху, заключенный в одном дне и в одной горе. Это наследие, которого ожидают все святые, а Богородица идет перед ними, первая и превыше всех, показывая, что наша природа способна его вместить. Проходящий пост от одного праздника до другого узнает не только, откуда исходит свет, но и до какой высоты он может возвести человека.

В этот день приносят на благословение плоды земли: виноград там, где он созревает, а в других местах — иные плоды, по месту и времени. Это не просто обычай, оставшийся от предков. Просиявший на горе — Тот, Кем все сотворено, и творение, принесенное пред Него, получает обратно нечто из своего первоначального предназначения. То, что произошло с одеждами Господа, ставшими белыми, как свет, показывает, что материя не препятствует славе, а может ее нести.

Праздник не оканчивается в один день. Церковь устанавливает для него восемь дней попразднства, до отдания, чтобы празднующий имел время вернуться к тому же самому, снова слушать те же песнопения и находить в них то, чего не смог вместить вначале. Праздники открываются тем, кто к ним возвращается.

Остается самое трудное, что не исполняется ни за день, ни за восемь. Праздник не требует от нас удивляться свету, некогда воссиявшему на горе в Галилее. Он требует внимать оку сердца. Молящийся с рассеянным умом, помнящий зло на брата, питающийся самомнением носит с собой больное зрение и не увидел бы света, даже стоя на самой вершине Фавора. Очищение не извлекает свет откуда-то и не вырывает его; оно лишь снимает покров с очей и делает душу способной принять то, что ей будет даровано.

Об этом свидетельствует и песнопение, которым Церковь встречает праздник. Оно не просит нового света, который зажегся бы теперь для нас. Оно просит, чтобы свет присносущный воссиял и нам, грешным. И это просьба, а не наше решение, потому что Открывший Свою славу на Фаворе остается Владыкой Своего откровения и дарует его в час, который Ему одному ведом. Но тот, кто просит настойчиво и тем временем очищает око, просит не напрасно, ибо Господь показал Свою славу тогда не ради трех человек и одного дня, а ради всех, кому предстояло прийти после них, и среди них — мы.